Публикации

Wondrous stories, или что такое «Волинрок»

Герой публикации — человек весьма неординарный и в буквальном смысле легендарный. Сергей Корнилов — лидер группы «Горизонт», одного из немногих отечественных коллективов, работавших в стиле арт-рок. К слову «лидер», конечно, нужно бы добавить приставку «экс-» — ведь «Горизонта» давно уже не существует… Но почему-то делать этого не хочется.

После распада команды в конце 80-х следы Корнилова затерялись, и в век электронных технологий узнать о музыканте не удавалось даже тем, кто пытался его разыскать (к чему это, в частности, привело — см. ниже). И только когда один из друзей сделал Корнилову сайт (сам Сергей до сих пор отказывается подключать к компьютеру модем, не желая тратить время на блуждание по просторам виртуальной реальности), мы, наконец, смогли связаться с этим талантливым композитором и аранжировщиком. Сергей, несмотря на полную сосредоточенность на работе в своей домашней студии, оказался весьма общительным человеком. Наша беседа, протекавшая под видеозапись концерта Yes в Швейцарии, была больше похожа на монолог. А потому мы и решили представить ее в таком виде — как рассказ музыканта о самом себе и об окружающем его мире.

SIBERIAN KHATRU

Арт-рок в России? Начнем с того, что вообще мнение о существовании отечественного рока является заблуждением. Русский рок (по всех смыслах данного термина) — выдумка. Мы в этом плане — третья страна, которая всегда будет зависеть от них. Рок — не просто состояние души, а определенное ритмическое чувствование, определенный интонационный комплекс. Мало быть просто бунтарем, у нас бунтарей пол-страны, так что? Eсли говорить с позиций музыковедческого языка, то интонация речевая и интонация музыкальная сильно взаимосвязаны. У англичан (известных интеллектуалов, эстетов и экспериментаторов) и американцев (которые больше стоят на традиционной блюз-роковой основе) эта сцепка речевого и музыкального совершенно естественна и первозданна, органична. У нас в этом смысле есть всегда привязываемость. Наши могут играть абсолютно всё то же самое, те же ноты, но звучать будут по-другому. Калифорнийский житель, слушая русский блюз, испытывает примерно те же чувства, что и мы, услышав темнокожего американца, играющего на балалайке. Мы никогда не будем в роке первыми. Для этого нужно сызмальства — нет, еще находясь в утробе матери, воспринимать как свою другую среду — английскую речь и все связанные с ней способы музицирования и интонирования.

Мы все знаем, откуда наши ноги растут. Мне нравился «Автограф» первой поры, хотя это чуть ли не калька Genesis… У «Горизонта» тоже были свои ориентиры. В первую очередь Yes. Вообще, если говорить об авторитетах, то из области рока это Роберт Фрипп, Джон Андерсон, Стив Хэккет, Тони Бэнкс. Из области академической музыки — прежде всего Мусоргский, Прокофьев, Шостакович, Шнитке. Великие мыслители, музыканты-исполины. И конечно, в основе всего абсолютно непререкаемый авторитет Баха. Как никто другой, Бах сосредоточил в себе все мировые музыкальные тенденции, создал платформу, на которой выросли последующие поколения — и классическая школя, и романтическая, да и рок во многом.

Арт-роковое движение у нас было заявлено отдельными группами: «Автографом», «Арсеналом», «Горизонтом», «Нюансом», еще вспоминается «Москва» (потом они переродились в «Парк Горького»), их первая запись с Тухмановым… Алексей Белов, на мой взгляд, арт-роковый гитарист, тогда у него было много от Стива Хоу. Почему не сложилась школа? Не знаю. Нельзя сказать, что Россия, в отличие от Англии, бедна своими музыкальными традициями. Наоборот, у нас прекрасные традиции, разработанные, мощные, множественные. Но в России сильно заявлено протестное сознание. А для того, чтобы сочинять протяженные арт-роковые композиции, нужно немножечко поиграть Шумана и Шопена, знать классический оперный репертуар. Когда человек это узнает, протестные тенденции в нем утихают, он становится более терпимым, спокойным. Не хочется ему под флаги вставать. Нужно много чего поизучать, но не растерять при этом огня исходного. Это сложно. Много интеллектуальных, эмоциональных, психофизических затрат уходит на то, чтобы удерживать в себе этот сплав. Я не говорю, что в «Горизонте» были люди какие-то особенные, но мы все-таки смогли что-то сделать, записать.

SOUND CHASER

Для рок-музыкантов я больше академический человек, а для академической музыки я рокер. Рос я на роковой основе, хотя вообще-то мне это деление не нравится. Все воспринимают все, что вокруг. Всё взаимосвязано. В 12 лет мы с басистом Лешей Еременко и гитаристом Володей Лутошкиным, учась в одной школе, решили поиграть. Мы очень любили Beatles, Deep Purple и Shocking Blue. Картонные коробки, аккордеон, электрифицированная скрипка, гитара… Барабанщиков сменилось человек 17 (это если брать всю историю группы, конечно). Я параллельно увлекся классической музыкой, занимался скрипкой. Поначалу просто по желанию родителей. Но в тот момент, когда мы начали более-менее серьезно «снимать» (а все ведь со «съема» начинается, ужасно интересно, за счет какого приема создается то или иное звучание), мне вдруг показалось, что этого очень мало. И лет в 14 я решил уйти в «классику». А по мере того, как в этой среде поварился, мне стала ясна тупиковость пути академической музыки.

Уже в 70-е и теоретикам, и практикам было понятно, что развитие музыки, которую двигали итальянцы, немцы и французы, должно перейти в какое-то новое качество. Мы, конечно, так глубоко тогда не мыслили, но интуитивно чувствовали, что Beatles, Deep Purple и другие, кто нам был тогда доступен, значительно оригинальнее, свежее и пронзительнее говорят о каких-то важных вещах. У них были новые, незаштампованные средства. «Классики» уже не могли «вытащить» слушателя на такую эмоциональную высоту, на какую возносили впоследствии Yes. Нас пошатывало туда-сюда, мы впитывали и то, и другое. Нас вело, осмелюсь сказать, по нашему собственному пути, и в результате появился свой сплав элементов рока и музыки академической традиции.
К этому времени я уже закончил Горьковское музыкальное училище как теоретик и поступил в консерваторию. Много занимался фортепиано: считалось, что музыковед должен хорошо играть иа рояле. У нас почти все музыканты со специальным образованием и очень талантливые. Володя Лутошкин закончил музучилище как контрабасист и флейтист. Андрюша Кривилев — как пианист. Толя Павленко, наш последний барабанщик, — выпускник той же Горьковской консерватории, Леша Еременко Гнесинку потом закончил.

Для дипломной работы я выбрал неакадемическую тему: «Художественная эволюция группы Yes и проблемы арт-рока». Творчеством Yes я тогда был очень увлечен, и до сих пор это одна из моих любимых команд. Для меня огромная армия академических композиторов с их симфониями, сонатами, камерной вокальной музыкой и др. не стоят одной темы из «Gates of Delirium» Джона Андерсона. Тут как раз никакой техники. Человек полжизни лимонад продавал. А потом, когда он вдруг обнаружил, что есть прямой доступ туда, стало понятно, что можно обойтись без специальных навыков, «технической» подготовки. Говорить так же серьезно, мощно, искренне, как это делают великие гении. И нет никакой нужды Черни гонять 8 лет подряд.

Атмосфера в консерватории отличалась тогда либерализмом. Тему мою «зарубить» не пытались. Конечно, были косые взгляды — мол, это примитивно, «низко» и. т.д. Но это единичные случаи. Я распределился на историческую кафедру в класс Светланы Ильиничны Савенко. Представляя меня однажды своему коллеге, она сказала: «Это Сережа Корнилов, он рок-музыкант, и он не учится у меня по специальности». Светлана Ильинична была человеком необычайно умным, широких взглядов, взыскательным, высокотребовательным, безупречного музыкального вкуса. Москвичка, она в Горьком была наездами и невольно для нас, студентов, являлась своеобразным «каналом» новой информации. Но пошел я к ней не поэтому, конечно. С ней было интересно говорить вообще, безотносительно музыки Yes. Ее она до этого как раз знала не очень хорошо, но, послушав, согласилась, что это действительно выдающееся явление. На теоретической кафедре работал (и продолжает работать) Валерий Николаевич Сыров, один из крупнейших н нашей стране исследователей рок-музыки, блюза, джаза, автор монографии «Стилевые метаморфозы рока или путь к «третьей» музыке», множества других работ. Общение с ним тоже дало мне очень многое.

CLOSE TO THE EDGE

Название «Горизонт» у меня до сих пор вызывает сильный дискомфорт, я от него сгибаюсь почти пополам. Именовались мы «Движение», а «Горизонтом» стали в городе Чебоксары, куда уехали жить и работать. Нам фактически навязали это название — нейтральное, никакое. Телевизоры так назывались, если помните. А с Чебоксарами вышло как — в 1982-м мы работали в Горьковской Филармонии и в Оперном театре, я учился в консерватории. Мы были заняты в основном как аккомпанирующий состав у артиста Владимира Степанова, зарабатывали «на аппарат»… И вдруг нам звонят знакомые и говорят что на Чебоксарский тракторный завод закуплен совершенно фантастический комплект аппарата — полный набор «Фендеров», акустические системы HH, 15 микрофонов AKG, барабаны «Тама-суперстар»… Самые богатые филармонии не могли похвастаться таким! И спрашивают нас — не хотите ли вы все вместе переехать в Чебоксары, но при этом обрести статус самодеятельности? Да для нас это вообще никакого значения не имело! Съездили, посмотрели. Руки и ноги затряслись. Предынфарктное состояние. Недолго думая, взяли и переехали туда. Я перевелся в консерватории на свободное посещение, мы утрясли свои семейные дела (женатых среди нас тогда немного было). Постепенно стали получать там квартиры. Предприятие было богатое и морально устаревшее — еще с того момента, как при постройке этого завода заложили первый кирпич. Мы существовали в Чебоксарах как группа с 1982 по 1988 год, записали две пластинки — «Летний город» и «Портрет мальчика». На «базе» дневали и ночевали, репетировали, записывались. Не отделяли быт от творчества.

Платой за круглосуточное пользование 
аппаратурой стали наши выступления на всяких праздниках, где мы исполняли эстрадную программу — с приглашенными
певцами, с «нужным» для заводского начальства репертуаром. Говорят, у нас это
даже неплохо получалось. Но мы заводу 
нужны были только как функциональная
 единица, а не как оригинальный, творчески
мыслящий коллектив. Правда. В 1986 году
па мою музыку в Чебоксарском музыкальном театре поставили балет «451 по Фаренгейту», но всерьез это называть спектаклем
я бы не стал: так, наброски, из которых балетмейстер собрал постановку, которая,
кстати, имела большой успех и серьезную
кассу. Гастроли у «Горизонта» были, по мало — Ленинградский рок-клуб. Казанский рок-клуб, отдельные концерты в Москве, Молодежном музыкальном клубе в Горьком. В 1985 году 
Юрий Саульский пригласил нас в Москву на XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Играли мы только на своем аппарате и своих инструментах, плюс декорации и прочее оформление, которое сделал Миша
 Бурлацкий (теперь дизайнер моего сайта). Всё это много весило, требовало средств транспортировки, технической поддержки. Кроме того, нужна была реклама, механизм по раскрутке. Было ясно, что с подобной музыкой не поездишь…

Юрий Сергеевич Саульский — особая страница в истории «Горизонта». О нём я могу говорить с бесконечной благодарностью. Мы познакомились еще в 1980 году на Всероссийском семинаре-практикуме руководителей ВИА в г. Кирове. Саульский точно и молниеносно схватывал ситуацию, глубоко чувствовал суть любого явления, мыслил государственно. Как человек, курирующий популярную, эстрадную и всякую другую неакадемическую музыку, он много ездил по стране, отслушивал, отсматривал. Когда услышал нас, сказал: «Да Боже ты мой, а где ж вы были? С вами работать надо». Саульский очень нам помогал, всячески обращал на нас «высочайшее» внимание, везде о нас писал, устраивал интервью. Без него мы не смогли бы записать и выпустить наши диски на «Мелодии».

TIME AND A WORD

Обе пластинки — это попытка заявить потенциально интересные идеи. Реализация их, конечно, оставляет желать лучшего. Не могу сказать, что процесс сочинения у нас происходил коллегиально, как это, я знаю, было у «Автографа». Или у Genesis. Я чаще всего всё придумывал сам, все партии, иногда даже целиком партитуры выписывал. Мы месяцами работали над теми фрагментами, которые должны быть строго нотно фиксированы. А иногда было и по-другому — скажем, в «Чаконе», где барабанщик, импровизируя, многократным наигрыванием, «накатыванием» добивался того, что нужно. В конце концов вырабатывалась та модель, которая меня устраивала. Вы уж извините, но именно я был конечной инстанцией «госприемки» и всё в плане творчестве контролировал.

Инструментальная музыка нам всегда была ближе. Я не отрицаю значения голоса, очень люблю поющих англичан и американцев. И не то чтобы я не нашел хороших стихов. Дело просто в способе музыкального мышления. Нам был ближе мелодизм инструментального свойства. Может быть, повлиял тот факт, что была эпоха ВИА, и всё время пелось, и пелось не про то и скучно, неинтересно. У нас на ВИА была аллергия просто.

Литературной программы не было. Названия альбомов — «Летний город» и «Портрет мальчика» — родились уже после сочинения музыки. Несмотря на кажущуюся благостность, теплоту, для меня в них пет ничего ни уютного, ни теплого. Летний город — это смердящий мегаполис, раскаленный асфальт, взвинченные эмоции. То, что задавило человека, его дух. Да, эти альбомы в известной степени отразили дух времени. Когда мы их записывали, звукорежиссеры шепотом говорили: «Посадят». В 1985 году то, что мы делали, вызывало у людей тревогу. Еще было очень сильно ощущение больших запретов, чувствовалось, что мы делаем что-то идеологически непроверенное, неотфильтрованное. Нас опять же спасал Саульский, мы были уверены, что он не даст нас в обиду. Я прекрасно помню эти худсоветы, когда нас там терзали, вот как вы сейчас: «А что зто? Какова концепция?» Худсовет нам однажды не разрешил исполнение, и в филармонии нас «рубили». Нас спрашивали: «А вы вообще комсомолец? Вы понимаете, что это идет вразрез с советской идеологией?»

По «Летнему городу» претензии были в основном к третьей части, ее последнему разделу, по звучанию близкому средневековой теме Dies Irae («День гнева»).Она передает атмосферу чего-то неизбежного, совершенно жуткого, что над нами всеми нависло и того гляди обвалится. А может, уже обвалилось. Нам казалось, что нужно об этом говорить. Да, эту тему использовали некоторые композиторы-классики, но то были другие времена. Хотя сильно на идеологии мы не зацикливались.

Потом мы как-то плавно вошли в перестройку. Мы жили в стране, где происходили значительные изменения. Появился «Портрет мальчика». Альбом отражает состояние Человека, который в очень юном возрасте оказался на историческом разломе. Да, был восторг, чувство свободы, но уже пришло понимание того, что всё далеко не так светло и радостно. Было некое смятение души, ощущение жутких противоречий, сосредоточившихся в небольшом временном промежутке. И мальчик этот хочет понять, разобраться, прорваться. Решить, что делать дальше, чтобы не растерять самого себя.

I’VE SEEN ALL GOOD PEOPLE

Чтобы записать альбомы, мы ездили в Москву. Были строго ограниченные по времени проплаченные смены, в которые нужно было уложиться. Первая пластинка продавалась очень хорошо. Сначала выпустили 10 тысяч, потом допечатали еще 15 и в общей сложности, я думаю, дошло до 70-100 тысяч. Порядка 60 театров страны использовали эту музыку в своих спектаклях. Мне рапортички шли со всех концов Союза. Денег это мало приносило, но было приятно. А мы сидели в Чебоксарах. И у меня было ощущение, что сильно пересиживали. Творческое варево себя изживало. Надо было что-то менять. Я менял состав. Наверное, иногда был жесток. Если музыкант сильно не тянул, мы с ним расставались. Сейчас я спрашиваю себя: имел ли я на это право — распоряжаться судьбой другого человека? Нет, конечно. Тогда мне казалось, что всё оправдывает творческая целесообразность.

В 1988 году, записывая вторую пластинку, часть из нас уже отправляла свои вещи по другим городам. Мы знали, что всё заканчивается. Половина состава уехала. Я вскоре отбыл в Минск, работал завмузом в ТЮЗе. Меня театр привлекал и тогда, и сейчас. У меня порядка 12 музыкальных постановок в разных городах. Тут от меня ничего, кроме прикладной музыки, не требуется. Но, тем не менее, сам процесс увлекает. Если судьба позволит, буду и дальше этим заниматься. После Минска вернулся в Нижний. В 1992 году мне позвонил Толя Павленко, наш бывший барабанщик, и сказал: «Поехали в Нью-Йорк, купим инструменты и будем работать». У нас с ним давно была идея сделать альбом на двоих. И после этой нью-йоркской поездки появился «Удар пылью», альбом, который мне нравится до сих пор. Он пока существует в виде демо, когда перейдет в «полнокровный» вид — не знаю. Я немного поездил по Европе, встречался с разными музыкантами, продюсерами. Мне были интересны новые творческие контакты. Потом несколько лет жил в Москве, затем опять в Нижнем — нужно было быть с сыном, помогать ему.

В 2001 переехал в Москву, снял квартиру, сделал здесь студию, на которой и работаю. Пишу для театра, для кино. По типу сознания я кабинетный, студийный деятель. Конечно, хочется, чтобы моя музыка звучала со сцены, с экрана, и я бы пускал слезу умиления. Но в целом мне достаточно того, что я делаю здесь, на своих синтезаторах и сэмплерах.

A VENTURE

В 2000 году безо всякого нашего ведома фирма «Boheme Music» выпустила на CD оба альбома «Горизонта», каким-то образом выкупив права у «Мелодии». Мы потом пошли к директору «Богемы» Андрею Феофанову и потребовали разъяснений. Он отвечал, мол, мы вас искали, не могли найти… Разошлись вроде мирно, но не окончательно. Я получил в подарок несколько копий дисков, которые потом раздарил друзьям.

По-прежнему меня влекут автономные музыкальные проекты. Заказывает Толя Павленко, мой большой друг и единомышленник, в данном случае выступающий как продюсер. Приносит идею, хотя бы идею состава, и я дальше ее разрабатываю. Например, написать альбом для симфонического оркестра и электронных ударных. Или квинтет для синтезатора и четырех ударных инструментов. Или музыку для вибрафона, маримбы, альта и фортепиано. Скрипач Павел Томилов принес интересную идею — написать 4 концерта для скрипки и сэмплеров. Всё это тоже пока в виде демо и выдержано в основном в арт- (или прог-) роковой струе, продолжает стилистику «Горизонта». Надеюсь, эти работы будут вскоре изданы. На сайте кое-что выложено, можно послушать. Конечно, приходится на заказ делать аранжировки, писать песни, их покупают.
Если говорить о других экс-участниках «Горизонта», то Толя Павленко издает журнал «VIP-интервью» и занимается разными другими интересными делами. Миша Бурлацкий — художественной фотографией и компьютерным дизайном. Володя Лутошкин как гитарист сейчас почти не работает, о чём лично я очень жалею. Он погрузился в область звукорежиссуры, работает в группе «Джаз Аэро». А некоторые из экс-участников совсем «завязали» с музыкой. Леша год назад погиб… Так что, если вдруг задаться мыслью о возрождении «Горизонта» — вряд ли это возможно. Слишком много времени прошло, состав не собрать, а выступать под «фанеру» нам было бы глупо.

TURN OF THE CENTURY

К чему привела Yes художественная эволюция? Сейчас они просто переигрывают то, что было сделано 30 лет назад. Но то, что было записано до 1977 года, является не только вершиной арт-рока — это гениальные творения, которые никогда не закончат своей жизни.

Сейчас мне более интересны области, находящиеся немного в стороне от прогрессива. Считаю настоящим открытием Radiohead, Muse, Tuxedomoon, Coil. А в области собственно прог-рока сегодня мало занимательного. Во главе угла — виртуозность, и больше ничего. Это в чистом виде цирк. Взять тех же Dream Theater — целыми кусками слышишь опосредованный вариант Gentle Giant, Genesis, Yes. Люди не рассказывают ничего нового. Исключением можно считать последние работы King Crimson. Группа не перестает двигаться вперед.

Арт-рок так сильно в свое время двинул музыкальную историю не только Британии, но и мира в целом, что очень быстро себя исчерпал. Это был слишком серьезный прорыв. У музыкантов, как и у публики, сработал инстинкт самосохранения. И, положа руку на сердце, неужели вам недостаточно того, что было тогда? Ведь это золотой фонд, классика, к которой можно обращаться вечно. Переслушивать снова, снова и снова.

Но это не значит, что всё закончилось. Просто сейчас идет период накопления. И в области рока, и в области академической музыки. В скором времени должно появиться что-то новое. Что? Не знаю пока. Увидим.

InRock_logo_vector
Подготовила Елена САВИЦКАЯ.
Фото из архива С. Корнилова.
InRоск #18/06

Елена Савицкая
Кандидат искусствоведения, заместитель главного редактора журнала «InRock»

Добавить комментарий